gazeta-vesti.ru

Switch to desktop Регистрация Вход

Эти воспоминания дяди-фронтовика Маренина Ивана Евстигнеевича (на снимке) привёз на днях в редакцию его племянник Михаил Максимович Скочилов. Он живёт в Кирове, но родился и вырос в Юрье. Дядя тоже местный, из деревни Скородум, где прожил почти всю свою жизнь, и только в последние годы переехал к внучке в Краснодарский край. Гость поведал нам, что перед отъездом на юг ветеран отдал племяннику исписанную собственноручно школьную тетрадь, в которой он вспоминает военные годы. А теперь и в газету решил передать этот текст, пронзительный, правдивый, без прикрас. «Если можно, напечатайте. Хочу, чтобы о дяде остался след. Раньше он ничего не рассказывал. Я только из этой тетрадки узнал, какой он был герой, воевавший в морской пехоте», – пояснил кировчанин. Стилистику фронтовика в основном постарались сохранить. Итак, воспоминания Маренина Ивана Евстигнеевича. 

Пятнадцатое августа 1941
года. Отправка в армию, мо-
билизация. Из деревни нас ушло два человека: я и Баранцев Иван Ильич 1911 года рождения, я – 1909-го. Многих уже взяли в армию. Народ переживал эти суровые дни почти панически: начали поступать похоронки, погибших оплакивали всем селом, знали, что ждёт остальных, отправившихся на фронт.
На станции Юрья нас собралось 100-120 земляков, а в Кирове был сформирован полный эшелон. Отцы, бывшие раньше на передовой, давали сыновьям напутствие: во время боевых моментов должна быть смелость, находчивость, а не растерянность.
Отправка состоялась 16 августа 1941 года в 5 часов вечера. Перрон был переполнен: женщины срывали с головы платки, которыми махали вслед уходящему поезду, плакали, а некоторые ревели, как коровы, во весь рот, и рвали на себе волосы. Мы тогда ехали в заднем вагоне и весь этот ужас видели. Эшелон шёл полным ходом, на станциях останавливался редко, в вагонах не унимался шум, много было крепко выпивших. На станции Вологда, когда поезд остановили, почти все вышли на улицу: кто танцевал, а кто-то побежал к своим знакомым, чтобы попрощаться.
В Архангельске нас высадили и поместили на одном заводе, в бараках оборудовали двойные нары. Тут учились полтора месяца. Свободного времени было мало, письма писали, но своего адреса не указывали, потому что жили здесь временно. Ходили на выгрузку английских кораблей, которые заполнялись в основном продуктами, частично каучуком и одеждой. С англичанами разговаривать не могли, все деревенские, английского языка не знали, но кое-кто из их моряков нашим языком владел. Очень они сочувствовали нашим потерям на фронте, разделяли нашу беду, в подарок дарили портсигары.
Потом отправили наш шестой батальон на пароходе в Кандалакшу, оттуда в Мурманск, и затем в Ваенгу. Отсюда письма писали с обратным адресом, получали весточки из дома, где нас извещали, кого ещё призывали в армию, от кого пришли похоронки, как обеспечились хлебом и как стало трудно с рабочей силой и лошадьми. Из нашей деревни в первый год было взято 8 лошадей из 35 рабочих.
В Ваенге мы находились до 28 апреля 1942 года: занимались тактическими занятиями, изучали военную технику, а это всего-то винтовку и противогаз. Я их освоил настолько тонко, что, наверно, так хорошо не знал сам изобретатель.
Почти всех охватила цинга, чувствовалось, как отстаёт мясо от костей, шевелятся зубы. В столовой стали готовить настой из сосновой хвои, пить противно. Правда, был и «витамин медицинский», который пить очень приятно, но его была положена одна хлёбальная ложка в день. Но и этого не получалось, потому как старшина и младшие командиры цинги не чувствовали, а говорить же лишнего было нельзя: за пререкания сразу наряд вне очереди. Дисциплину наладили командиры батальона и рот: тогда несколько старшин разжаловали в рядовые. Помогла устранить ситуацию и санитарка Аня, которая для всех бойцов была родной сестрой.
28 апреля 1942 года нас приготовили к десанту на мыс Пикшуев. Необходимо было отрезать немецкую армию, которая рвалась к Мурманску. Наша же 14 армия, которая обороняла подступы к городу, была на тот момент очень слабой. Поэтому нам, 12-ой морской бригаде Северного флота, приходилось быть всегда начеку.
Итак, посадили нас на пароход и повезли к мысу Пикшуев. Пароход остановился от берега в полукилометре, там пересаживали на мелкие боты и по десять человек везли дальше, но и они до берега дойти не могли, приходилось лезть в воду и до места добираться вброд.
Высадка прошла благополучно, нас не обстреляли, противник встретил только через 4-5 часов, но большого сопротивления не давал, двигались мы медленно. За первые четыре дня прошли всего 10-12 километров, после чего он стал крепко нас теснить. Помню, день на шестой во время обеда по нашему фронту справа налево прошла рота немцев метрах в 350-400, стрелять по ним запретили. Но мы всё же к дороге подошли, которая шла от порта Петсамо на мурманское направление. По ней у него проходили танки, в день 2-3 штуки. А вечером нас почему-то отвели обратно, после того он нас стал преследовать и с каждой сопки обстреливать.
Раненых и убитых было немного, но люди замерзали от мокроты. В одном месте, помню, остановились отдохнуть: кто сел на камень, кто под деревце, в ту ночь из нашей роты замёрзло 26 человек, а некоторые прямо по ходу в строю падали и больше не поднимались. Погода холодная, обогреться негде, строений никаких нет. На следующую ночь был сильный ветер и снегопад, за два метра ничего не видно. Движенье приостановили, окопались прямо в снегу по два человека. Верх делали узким, а внизу раскапывали шире, чтобы можно было лечь, верх прикрывали коркой верхнего слоя. На севере ходишь без лыж и не проваливаешься. Когда мы уснули, у нас в окоп нанесло столько снега, что сровняло с верхом. Стало нечем дышать. Мой товарищ почти задыхался, придавил меня. Постепенно мне удалось сбить его вниз, и я пехотинской лопаткой пробил отверстие. Когда ворвался свежий воздух, в груди стало хорошо, сил прибавилось. Нас уже искали. А двух товарищей так и не нашли, торопились, противник наседал. Пришлось отступить к берегу залива, но немцев всё же оттеснили и заняли оборону. Усталые были, измученные, днём одежда сырая, а ночью замерзает.
Мы с Васей Беляевым отошли в сторонку, опять окопались в снег и почти полудохлые пролежали ночь. Нас нашла санитарка Аня, но достать «из берлоги» не получалось. Я был полегче весом и меньше матюгался. Она меня сумела-таки вытащить за рукав, увела к скале, наломала хвороста, натаяла воды из снега и сварила кашу. Я полностью всё съел, потом достал из вещмешка пачку сухого супу, сварил, тоже полностью скушал. А затем Аня заставила меня сварить кашу для моего товарища, который остался лежать в снегу. Силы мои восстановились. И вот понёс я Васе кушанье, а он не берёт. Санитарка проинструктировала, если не будет есть добровольно, лить горячий чай прямо в рот. Я так и поступил. Он хотел стукнуть меня сапёрной лопаткой, но у меня сил уже было больше, я с ним хорошо справился. Когда вода попала в его рот, он посмотрел на меня с улыбкой и матюгаться перестал. Я думал, он помирать собрался, а, оказалось, нет. Промолвил: «Дай чаю». Я ему выпоил весь чай, и кашу он съел с большим аппетитом. К вечеру Аня увела нас на передовую, которая была метрах в 100-150, и мы её очень, очень благодарили.
Из командиров остался один старшина: он не замерзал, и одежда на нём была сухая. Причина – его термос 20 литров был полный спирта. А он даже не соизволил принести нам положенную порцию. Мы, наверное, всегда были бы в строю. Да, кому война, а кому мать родная.
Нас оставалось очень мало из батальона, всего одна рота. В день в атаку ходили по два-три раза, отбивали наступающего противника, и всё же он нас давил крепко, позиции приходилось менять в день не по одному разу. У нас был пулемёт Дегтярева. При переходе с места на место он нас обстрелял и двух моих товарищей ранил, у одного перебил горло, а второму прострелил лёгкие, а мне только в левый рукав шинели попал. Эти два товарища умерли на руках санитарки Ани. После мы по указанию командира взвода с другой ротой вместе с Васей Беляевым заняли оборону с пулемётом: один стреляет и бросает гранаты, а второй набивает диски. Свободного времени не было, я не курил, а мой товарищ дотошный куряка, забыл о куреве начисто. Поступил приказ сняться и отходить к заливу, там ждали моряки для переправы на другой берег. Нас с Васей оставили для прикрытия отступающих. Это было раннее утро, противник особо не активничал. Мы же почти всё время стреляли, а наши отходили и грузились на катера. Снялись ровно через 30 минут и пошли. Беляев взял пулемёт, я – диски. Но ноги не идут, колени как будто отбили. Вася ушёл быстрей, я отстал. Но спешил изо всех сил, правда, получалось не очень.
Когда я подходил к берегу, мне кричали: «Быстрей, быстрей!». Я сошёл на трап, а он вот-вот сорвётся, и когда одной ногой переступил через борт, трап действительно сорвался и провалился, но матросы успели поймать меня за шинель и затащили на палубу. Диски в это время, когда они меня затаскивали на палубу, упали в воду. Когда нас переправляли, немец уже очухался, в погоню нам пустил самолёты. Недалеко стояли английские корабли, которые привозили нам разные товары и продукты для всего севера. Их зенитки и отогнали самолёты противника.
Высадились на берег, прямо в камнях был продуктовый склад. Мой товарищ Беляев где-то достал комбижиру грамм 200, сварил кашу и всё съел один, а мне ничего не дал. Тут я и подумал, как за добро расплачивается, ведь он мог подохнуть, если бы я его силком не накормил. После этого я его ненавидел.
Нас отвели в тыл, разместили в землянках, приготовленных ещё в 1941 году, видимо, тоже жили солдаты. Таял снег, а под снегом полно брусники. Нас специально водили по сопкам собирать эти ягоды, чтобы избавиться от цинги. Вскоре поспел дикий лук: тоже собирали и ели. А в августе по берегам Баренцева моря рос дикий горох. И он шёл в пищу.
В последний месяц лета перебросили на Рыбачий полуостров держать оборону, и тут тоже было не очень хорошо. Получалось так, что больше в руках держишь гранату. Нас и противника отделяла полоса всего 30-40 метров. Дежурили по два часа, потом приходила смена, отдых оказывался не очень приятным: немец всё время угощал из миномётов.
В конце августа нас сменили и отвели в тыл километра на полтора. 10 сентября 1942 года всех старослужащих отправили на большую землю в город Череповец во вновь формировавшуюся дивизию или ранее разбитую до основания. Командиров совсем не было, стали поступать новые. Приступили к формированию рот, батальонов и выше. При армии организовали курсы младших лейтенантов и стали организовывать команду из более передовых и боевых. Зачислили и меня. А мне учиться не хотелось, грамота сельская, какой я командир? И когда нас повели в другое место, я попросился у сопровождавшего по нужде выйти из строя. Тот разрешил, я в сторонке постоял немного, ушёл обратно в часть и доложил своему старшине (в то время главней его в роте никого не было). А он мне:«Ты что, дурак, наделал! Тебе же измену Родине припишут, молчи, никому не говори», – и послал меня на кухню работать.
Через два дня организовали курсы младших сержантов, и старшина меня сразу записал, избавил от глупого поступка. Я учился с полным старанием, в морской бригаде нас тоже готовили крепко. В один из дней назначили проверку, чему нас научили. Дошла очередь до меня: необходимо было построить взвод, провести его строевую подготовку, показать приёмы рукопашного боя с винтовкой и сапёрной лопаткой, а также умение обращаться с гранатами всех видов. Я со всем справился хорошо, и назавтра командир взвода Михайлов назначил меня старшим сержантом взвода учебной роты сержантов.
Материал подготовила Елена КАЗАКОВА
P. S. За боевые подвиги И. Е. Маренин награждён медалями «За боевые заслуги», «За освобождение Будапешта», «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941-1945 гг.», двумя орденами Красной Звезды. Был трижды ранен. Вернувшись после войны домой, работал в колхозе «Заря» бухгалтером, затем в военлесхозе – лесником. Родные запомнили его спокойным, трудолюбивым человеком. Умер в 1999-м, до своего 90-летия не дожил неделю.